Николаус Ланг (1941–2022) жил в Мурнау с 2005 года. Он был одним из концепт-художников, которые, как считается, участвовали в «обеспечении доказательств». Работа «Спеченный канюк» была приобретена в 1993 году, в год открытия музея. Выставка в Hamburger Kunstverein в 1974 году дала название искусству Дидье Бэя, Кристиана Болтански, Юргена Бродвольфа, Клаудио Косты, Анны и Патрика Пуарье, Николауса Ланга и других представителей новой позиции: криминалистики. «[…] это запись признаков, по которым можно вывести преступника, это запись признаков, по которым можно вывести прошлую, не четко документированную реальность, при условии использования систематических методов, — сказал Уве Шнеде». тогдашний директор Гамбургской художественной ассоциации, во вступлении к ныне знаменитой выставке. Технический термин из криминалистики восходит к принципу Локара, названному в честь Эдмона Локара (1877–1966), который предполагает, что когда два объекта соприкасаются, они оставляют взаимные следы, которые можно зафиксировать, проанализировать и задокументировать. Оценка позволяет сделать выводы о курсах. действий и процессов развития. Эту технологию используют не только судебно-медицинские эксперты, но и ученые-гуманитарии, такие как археологи, этнологи и художники, такие как Николаус Ланг, которые работают в области судебной медицины. Ланг, пионер судебной медицины, по-прежнему полностью придерживался этого первого определения. Он увлекался какой-то темой или событием, отправлялся в путь, подобный ранним экспедициям, собирал фрагменты прошлых жизненных линий, организовывал и систематизировал найденное и по-новому связывал их друг с другом. Его основной темой была природа и судьба маргинализированных групп, аутсайдеров и одиночек. Из записи Николауса Ланга «Bussard Territory – Flight Images» от 2 июля 1979 года: «Селия высадила меня в машине у бывшей мусорной свалки. Я подтолкнул лодку из коры с прикрепленным к ней спеченным канюком под забором из колючей проволоки и спустился на обломки полумолота. Все высохшее русло реки было завалено елями и ольхами, вырванными с корнем последним паводком. Перочинным ножом я отрезал тонкие корневые пряди от свободно растущих подвоев, скрутил из них две шины и положил их в лодочку для коры. Я избегал столкновений с лесорубами, которые пилили сучья и окоряли вымытые в русле ели, и проталкивался мимо них через ольховые трещины на берегу реки, неся лодку на голове. Там, где река обнажила большие мешки мергеля и полосы камня, я поставил лодку из коры на воду и, удерживая ее на длинном тросе, позволил ей нестись стремительной белой воде. На вертикальной каменной стене, где я 4 года назад бросал снежки в зафиксированную фигуру цели, я перевел лодку в тихий боковой рукав и разжег небольшой костер из хвороста на заклинившем куске листового металла в лодке, который я топил комками. смолы. Я всегда останавливал плавание на лодке из коры возле обнажений, где, как я знал, содержались ископаемые останки растений или животных, собирал какой-нибудь предмет и складывал его под канюком в ванне лодки. Когда мергелевые стены ударились, лодка наполнилась водой и затонула. Ее немного утащили под воду, прежде чем она застряла между валунами, и я смог ее вытащить, стоя по пояс в стремительной воде. Я снова выловил из воды занесенные полоски еловых корней у виадука, когда заметил солдата в боевой форме, винно-красном берете и с почерневшим лицом, который, должно быть, какое-то время наблюдал за мной сверху в бинокль. "